Когда я лежала в роддоме, моя соседка по палате умерла при родах. Никто из родственников не захотел забрать ребенка, и я не смогла его оставить, муж меня поддержал. Когда наши сын и приемная дочь вошли в переходный возраст, оба стали невыносимы, но в сравнении с ней сын был мудрым дедом. Ей было почти 18, когда произошла самая крупная ссора — она стала встречаться с бывшим зеком, и я категорически запретила. Она сказала много ужасных вещей, включая пожелание смерти нам и "нашему выродку". "Вы мне не родители", — это то, к чему я привыкла с ее 13 лет, но: "Как же я счастлива, что во мне нет ваших вонючих генов", — было чем-то новым. Она собрала свои вещи и ушла, а напоследок разгромила полквартиры: сломала телевизор, мой телефон и компьютер сына, разбила унитаз. Попытались её вернуть, но после нескольких крайне неудачных попыток пришлось смириться. Ей был 21 год, когда я снова ее увидела. Она вернулась обратно с историей, как тот уголовник избивал её — ребёнка, которого ни разу за всю жизнь даже по попе не хлопнули — а она прощала. Она плакала, ее страшно трясло, не могла держать стакан воды. Извинялась за все и называла "мамочка" (впервые в жизни услышала от нее такое обращение). Мы приняли её обратно, закрыли долги, нашли ей психолога, помогли поступить в универ. С каждым днем ей становится все лучше, и все было бы хорошо, если бы не сын — он зол. Приезжая в гости, сестру он игнорирует, говорит о ней в среднем роде в её присутствии. Хотя именно перед ним она виновата меньше всего, комп починили быстро. "Извинения не приняты", — пафосно отвечал он на все её попытки помириться. И она тоже перешла на агрессию к нему. Жутко устала жить в состоянии третьей мировой в рамках собственной семьи.