Я — сирота. Нашли меня на пороге детдома в последнюю неделю ноября. Воспитательница спешила на вечернюю пересменку и увидела коробку, в которой лежала я. Дно коробки застелили каким-то старым одеялом, а меня замотали в несколько слоёв пелёнок. По словам воспитательницы, я была ужасно замёрзшей, голодной и, видимо, от плача сорвала голос, потому что только как-то странно хрипела, тяжело дышала и не открывала глаза. Естественно, тут же вызвали скорую и (тогда ещё) милицию. Меня увезли в больницу, где врачи сообщили, что мне несколько часов от роду. Мне даже пуповину как следует не перетянули, и на нижней пелёнке было кровавое пятно. В больнице я пробыла больше двух месяцев. У меня были последствия сильного переохлаждения, я плохо набирала вес, отмечались вялые рефлексы, я не реагировала на внешние раздражители... Воспитательница, которая меня нашла, чувствовала какую-то особенную ответственность за меня. В мои 18 лет она помогла встать в очередь за квартирой, давала советы, куда писать, чтобы про меня не забыли, и всячески поддерживала. В 21 год я получила квартиру — небольшую однушку в доме, который предназначался для сирот. А потом многие мои подруги и коллеги начали создавать семьи, рожать детей, и я впервые задумалась о том, что не знаю ни своего настоящего имени, ни фамилии, ни родителей, ни причины их поступка, ни хотя бы просто времени своего рождения. Десять лет я прожила с этой мыслью и решилась на сеанс у психолога, но специалист упорно твердила, что я должна отпустить обиду на родителей, простить их, понять и попытаться оправдать причину их действий, а я не понимала, почему должна. Меня ведь бросили как котёнка в коробке. Если меня не хотели, то почему хотя бы не убедились, что я попаду в тёплое место, а не околею от холода раньше, чем меня найдут? У меня уже своя семья, мне уже за 40, но этот вопрос так и остался раной на моём сердце.