Страшное

Полгода назад погиб мой сын. Ему было 19 лет, разбился на мотоцикле, который он прятал у деда в гараже и про который я даже не знала. Боль всё ещё во мне. Я сама родила его в 19, очень тяжело было растить его одной, но все трудности отходили на второй план, когда он мне улыбался и клянчил очередной кусочек мяса, чтобы накормить бездомную кошку. Самым шокирующим в тот день был даже не сам звонок с сообщением о его гибели, а то, что после того, как я сползла по стеночке и еле доползла при поддержке коллеги до кабинета начальницы, она сказала мне, что не отпустит меня с работы, потому что в этом нет смысла: ОН ЖЕ УЖЕ УМЕР, никуда из морга не убежит, а у нас дедлайн. Хотя по мне невооружённым глазом было видно, что я не смогу работать ближайшие несколько недель. В итоге я взяла три положенных по закону отгула, перенесла отпуск и после него со скандалом уволилась. Коллеги встали на мою сторону, а начальница так и не поняла, зачем было отпрашиваться после такой новости, ведь сына мне это всё равно не вернуло. У неё самой ни мужа, ни детей, ни животных, но я всё равно не понимаю, как можно быть таким циничным, холодным, лишённым эмпатии человеком.

Мой самый близкий и родной человек, которого я безмерно люблю, попал в аварию и находится в реанимации. Состояние очень тяжелое, он в коме... Я верю, что он слышит меня, поэтому постоянно разговариваю с ним, даже идя по улице, вслух... Прошу вернуться, рассказываю ему о том, как прошел мой день и как мне его не хватает. Пожалуйста, живи…

Воспитывали меня бабушка и дедушка в строгости и запретах. Поспать подольше в выходные или каникулы — никогда. Посмотреть допоздна телевизор, послушать музыку чуть громче, пригласить домой подружек — всё было табуировано. Однажды они уехали на новогодние праздники к родственникам, меня оставили на хозяйстве, которого был полный сарай. Я к вечеру на радостях намутила себе вкуснейший ужин, накрыла праздничный стол в зале, перед телевизором, зажгла свечи. Идеальную атмосферу нарушил кусок мяса, вдруг застрявший у меня в горле. Я вскочила, пытаясь прокашляться, всё было безрезультатно. Потом сделать вдох уже не получалось, я тупо открывала рот, как рыба, выброшенная на сушу. Сердце бешено колотилось, я решила, что мне конец. Сама не зная почему, я упала на четвереньки и начала, как блюющая кошка, выгонять кусок из себя, и он наконец вышел вместе со всем ужином. Самое грустное, что в мозгу мелькали картинки: вот мои возвращаются спустя несколько дней, а я, сдохшая, лежу, телик включен, и ещё, бляха, в зале посмела поесть, плюс скотина в сарае не кормлена, не напоена, да навоз не убран.

Отправили меня предки раз в санаторий, и было мне лет 9–10. Что-то со спиной было, полгода в Крыму я прожила с такими же калеками, как я. В больничной палате были всякие девочки, и они пели грустную песню. И эта грустная песня очень запала мне в душу, я просила их петь ещё и ещё. И плакала всё время. Песня про девочку, у которой умерла мама, и она спрашивает у папы, почему мама не дышит, глазки закрыла, рука холодна... Закончился санаторий, забрала меня мама в Москве с самолёта. Приехали в незнакомый дом, мама сказала, что они с папой дом купили и мы будем теперь жить под Тулой вместо Сургута. Да мне пофиг было. Лишь бы с мамой. Тут 1 сентября, у меня корь в тяжелейшем виде, в бессознанке слышу, все кричат, родня отца, плачут, отец на полу воет. Я не могу встать, вижу, все мимо бегают. Никто не подходил 2 дня, а потом вывели меня, а там гроб с мамой. Я даже не плакала. Я в лагере всё оплакала. Просто песня звучала в голове...